Мне, приходилось встречаться с архитекторами, которые готовы согласиться с общим подходом, лежащим в основе этой книги, но оспаривают наличие какой бы то ни было его связи с теми проектами, над которыми они работают. Для них все, о чем шла речь выше, не более чем отсутствие практического, идеализм. Их вопросы сводятся к этому: приложимо ли это к градостроительным ситуациям?
Что сказать об очень крупных комплексах, над которыми приходится работать многим архитекторам? Как работать с коммерческими клиентами, чья ответственность определяется в категориях прибыльности для компании? Не слишком ли все это дорого и потому доступно лишь для привилегированного слоя? Может ли все это быть дешевым? Хотя мне приходилось и жить и работать в городах, я вырос в сельской местности, и там навсегда центр моих интересов. Еще до того, как я прочел Шумахера (автор книги Small Is Beautiful, сыгравшей значительной роль в перестройке дизайнерского сознания в 70-ые годы), я предпочитал грандиозному малое, маломасштабное, и мне всегда тяжело давалось сочувствие тем, чья деятельность мотивирована соображениями прибыли. Поэтому я в некотором роде аутсайдер, и вполне естественно, что мой образ мыслей не совпадает с взглядами тех, кто "внутри".
Слово "город" вызывает в памяти множество разных образов: ущелья, заполненные потоками автомобилей; интенсивность переживания человеческой активности, вызывающая и подъем чувств и стресс, свалка полуразрушенных здании, используемых отнюдь не в тех целях, для которых их проектировали, жесткие призмы зданий с плоскими фасадами, гам, нищета и напряженность и рядом - богатство и роскошь, промышленность, офисы, магазины, квартиры, люди... Есть множество видов городов и в множестве городов встречаются разные типы среды.
Аллеи уютного масштаба, покрытые кирпичом, затененные деревьями и свободные от транзита, могут быть в непосредственном соседстве многоэтажных бетонных брусков среди вытоптанной земли и асфальтовой пустыни. Символы престижа из стекла и стали находятся в двух шагах от мастерских в полном упадке и зданий, на которых отпечатались исторические события. Используя общее слово "город" для описания этого бесконечного многообразия, я сосредоточиваю внимание на их общих проблемах, на их общем потенциале.
Проблемы города не сводятся к проблемам автомобильного движения, загрязнения среды и преступности. Все факторы: социальные, демографичес-кие, инженерные, экономические, экологические и т.д. – переплетаются между собой, образуя вместе живой, пульсирующий и несовершенный мир в миниатюре - город. Выстроенный материал города влияет на все - иногда это красиво и привлекательно, иногда приносит людям дополнительные серьезные проблемы.
Города нуждаются в рукотворном окружении, которое несло бы с собой здоровье. Им это остро необходимо, тем более что неосознанные, невидимые процессы скорее склоняют чашу весов в негативную сторону, прочь от здоровья. Уже очень многие города разрушили свою цельность до такой степени, что множество людей ощущают их как отчужденные, давящие, жесткие, непривлекательные места, но ведь это не имеет ничего общего с истинным содержанием городской жизни.
Независимо от того, нравятся кому-то города или нет, они во всяком случае занимают центральное место в нашей цивилизации. Уже поэтому они не должны находиться под столь мощным прессом коммерческих, эксплуататорских целей, как это нередко бывает. Чисто теоретически, город это место, где культурные творческие формы работы собираются вместе, обогащая друг друга, где экономика услуг выступает навстречу потребностям с огромным многообразием и высокой степенью насыщенности, и где собрано вместе достаточно людей, способных поддержать внеэкономическое общее благо. Если удерживать в сознании высокий образ города, каким он мог бы быть, то можно видеть дальше и шире, чем одни только несчастья и катастрофы - социальные, духовные, средовые.
Города теряют смысл, если они не конденсируют в себе и не питают дух земли, на которой они выросли. Это не означает, конечно, что городская архитектура должна воспроизводить некий местный стиль, - речь о том, чтобы характер региона мог найти отражение в рукотворном окружении, создаваемом городом. Когда из сельской округи въезжаешь в торговый городок, можно уловить эту усиленность духа места. Она ощущается даже там, где города оказались поглощены и расчленены промышленностью.
Все еще продолжающаяся миграция из деревни в город поддерживает его родственные связи с округой. Крупные агломерации уже не отвечают на сигналы своей округи, они подавляют ее. И все же Париж безошибочно выражает дух Франции, как Эдинбург - Шотландии, Вашингтон - США, Бристоль - Запад Англии, а Ньюкасл – ее Запад. Бюро поточного производства архитектурных решений, более озабоченные "имиджем" клиента, чем индивидуальностью места, вместе с "импортом" всеобщего международного стиля, лишают самую сердцевину региона, служившую ядром его экономической, культурной и общественной жизни, укорененности.
Но и за пределами все более обезличенной центральной зоны строительные компании национального масштаба и проектировщики стандартных построек, склонные экономить за счет тиражирования готовых решений и широких программ маркетинга. В чрезмерно большой группе городов по всему миру возникло уже слишком много "не-мест", таких участков земли, которые не приглашают прохожего остановиться. Одни из них полностью подавлены транзитным движением транспорта, другие - шумом, ветром, запахом.
Многие попросту слишком скучны, чтобы их хотелось обойти. Многие угрожающе зажаты ящиками для статистики - столько-то сотен или тысяч человеческих существ, - вместо домов или мест работы или мест встречи индивидов и социальных групп между собой. Большая часть (хотя и не все) городов существуют уже по крайней мере несколько поколений. Они пронизаны историей, населяющей память людей: места, знакомые с детства чем-то особенным, места, которые помнят их бабки и деды, места, что дают чувство стабильности, укорененности во времени, когда все остальное - границы, силуэты, вид улиц, рисунок их использования и сама "атмосфера" начинают меняться с высокой скоростью.
Все эти места суть фундамент, на котором можно и должно строить. Неизбежная эволюция требований к предметной среде осуществляется в городах быстрее, чем где бы то ни было, и места, где мы можем видеть стареющие здания, ремонтные работы и приспособление к новым нуждам, дышат жизнью. Напротив, места, которые остаются неизменными, за исключением реставрационных и инженерных работ, рискуют впасть в омертвелость.
Только тогда, когда жизненные силы города перестают рождать потребности, сопряженные с существом места, и начинают резко привносить в него чужеродные материалы, неверные размерности и масштабность восприятия, индивидуальность места может быть подорвана и уничтожена. Когда естественный рост вытесняется грузом навязываемых идей, сам дух места оказывается под угрозой - увы, он достаточно хрупок. За пару десятилетий множество мест с их человечностью и греющим душу очарованием успели исчезнуть повсюду: они стали чем-то совсем иным, изменили свою природу, начали поглощать и излучать скорее самые негативные из свойств человеческого существа алчность, желание, недоверие, жажду контроля над пространством.
Однако эволюция города, его развитие совершенно не обязательно должны и впредь идти в том же направлении. Город создается деятельностью людей, места в городе обретают свою индивидуальность благодаря выбору красок на палитре деятельности - на этой палитре тысячи цветов! Новый вид активности, если он верного оттенка, лишь обогащает место, разумеется не без участия грамотной архитектурной обработки. Как ни странно, вслушивание в то, что можно назвать внутренними потребностями места, не только благотворно для его судьбы, но обладает целесообразностью и с сугубо коммерческой точки зрения. К великому сожалению, общей тенденцией последнего времени стало убирание всякой деятельности с улицы (часто даже и из витринных окон), замыкание ее внутри зданий. Уличная выкладка товара зеленщика или кузнеца, струя воды в витрине рыботорговца, сапожник, работу которого видно через окно, темный туннель, ведущий в ярко освещенную мастерскую, запах булочной, шум печатного пресса, едва различимого за окном, - все это более и более убирается с глаз долой. Целый квартал нередко становится единым супермаркетом. Огромное разнообразие товаров, немало любопытной деятельности осуществляется в его недрах, но с улицы мы чаще всего можем видеть только объявления о распродаже в нижней части витрин и ряды люминесцентных ламп, уходящих куда-то вглубь. Когда можно заглянуть вниз в чрево супермаркета, чтобы видеть, что там происходит, когда он организован вглубь улицы, а не вдоль нее, если его границы, обращенные к публичному пространству города, предоставлены тем формам поведения, что обеспечивают контактность между людьми, воздействие и такого сверхмагазина на место, которое он поглотил, бывает совсем иным.
Магазины, эти места, где встречаются материальные потребности и способ их удовлетворения; всегда занимали центральное место в опыте именно городской жизни. Любопытные, привлекательные, повествовательные витрины "продают" свои товары. Чем шире фронт каждого отдельного магазина, тем ниже скорость изменений, когда мы идем вдоль него, и тем меньше жизни, упругости, многообразия чувственных впечатлений при движении по улице. Проход вдоль аллеи из лавок, которая, скорее всего, оканчивается рынком на площади, и проход через промежуток между двумя универмагами суть впечатления принципиально разного рода.
Внешние причины, находящиеся вне нашего контроля, могут делать неизбежным вытеснение малого семейного бизнеса конгломератами торговых сетей, но индивидуальность каждого звена такой цепи вполне может быть обеспечена и чисто архитектурными средствами и как таковая выражена на физиономии здания, обращенной к городу. Обычно принято устраивать один вход в супермаркет, так что люди обходят множество отделов внутри и затем проходят через барьер из кассовых аппаратов, чтобы выйти там же. Люди движутся при этом, согласно диаграмме последовательности, подобно сырью в промышленных цехах. Когда есть возможность прямо с улицы войти в каждый отдел и выйти из него, такое усиление индивидуальности отделов, не препятствуя внутренней их связанности, дает явный выигрыш месту, покупателям, безусловно персоналу, и вполне вероятно – самому предприятию в целом.
Подход к архитектуре на основе подхода к Месту по контрасту с сугубо строительным подходом может до известной степени высвободить окружение из корсета, сформированного жесткостью границ между участками и экономических критериев, базирующихся на "островной" трактовке территорий.
Городская среда 1 -
Городская среда 1 -
Магазины, кафе, места развлечений - все это очевидным образом вносит в города жизнь, но что можно сказать об офисах? Большелюдей и в течение большего времени пребывают в конторах, чем во время прогулки между магазинами. В Викторианскую эпоху фабрики стремились выразить и в сугубо производственных сооружениях все многообразие индустриальных процессов. В контраст современным фабричным зданиям, на те было интересно смотреть, хотя выброс огромной массы загрязнений снимал все удовольствие нахождения поблизости.
Но и в те времена конторы тяготели к тому, чтобы собираться в огромные призмы, пронизанные множеством одинаковых окон – все это было столь же тоскливо, как и труд клерков внутри. Из всех конторских зданий я считаю ратуши самыми тоскливыми. Их помпезность и формальная жесткость плохо подходит к идее "слуг народа", и они как правило лишают жизни обширный район в самом центре города. Но, собственно говоря, чем являются здания ратуши, кроме того, что это большие емкости для городской власти и чиновничества?
Они выполняют, вроде бы, необходимые функции, множество людей всегда входит и выходит из них, и было бы глупо размещать их на краю города, но как же тоскливо бывает идти вдоль них! Если бы об этих местах думали как действительно об органах регулирования городской жизни, то не одна, а три функции были бы приняты во внимание. Во-первых, управление, место которому внутри здания. Во-вторых, это контакт с обществом, который – чтобы избежать бюрократической формальности - должен осуществляться перед фасадом или, возможно, на лоджиях или террасах первого этажа. В-третьих, это снятие социальных напряжений. Это последнее, составляющее в конченом счете самую суть демократического управления, может найти для себя формы, вполне соответствующие городскому центру, вроде культурных центров для иммигрантов, способных существенно обогатить улицы, граничащие с ядром бюрократии.
Как бы ни раздражал нас предыдущий опыт, всегда можно смотреть на предлагаемое здание с этой точки зрения и задавать простой вопрос: каково его истинное существо? Как можно усилить его позитивный вклад в общественную жизнь? Тот позитивный вклад, что столь часто глубоко похоронен под соображениями бюрократии, как в нашем примере, или престижа или прибыли. И вновь мы должны вглядываться в участок как Место: как можно его улучшить? Как проектный замысел и потребности Места можно было бы привести во взаимодействие так, чтобы из их союза возник росток, способный обогатить жизнь целого района? К сожалению, слишком много проектов, с точки зрения заказчика, представляют собой чисто коммерческие предприятия. В этой обычной ситуации главное заключается в том, чтобы поместить экономические критерии в правильный, более широкий контекст. Проекты такого рода нередко порождены исключительно стремлением получить сверхприбыль, хотя к счастью это далеко не всегда так. Ясно, что деловые структуры теряют всякий интерес, если проект не даст экономического эффекта, но даже и в тех случаях, когда эгоистические интересы откровенно находятся на первом месте, это не означает, что получение краткосрочной прибыли является единственным движущим мотивом действия.
Безоглядная погоня за прибылью вряд ли может стимулировать чувство ответственности, однако прибыль вполне может быть и следствием ответственного проектного процесса. Осмысленное вовлечение персонала в реконструкцию конторских структур уже повсеместно трактуется как важный элемент в создании удовлетворительной рабочей среды, воздействие которой на эффективность труда в свою очередь уже общепризнано.
Поскольку оплата персонала составляет в среднем порядка 85 процентов общих расходов конторы, всякое улучшение, повышающее уровень здоровья и состояние духа, сокращает текучесть кадров, окупается достаточно быстро: стоимость непрерывной подготовки нового персонала и т.н. синдром "без десяти пять" или бегства прочь со звонком чрезмерно высока. В странах, где уровень занятости высок, работодатели начали понимать, что привлекательная рабочая обстановка необходима для того, чтобы набрать и удержать персонал, при чем это отнюдь не ограничивается решением интерьера. Здания, которые улучшают собой общей качество Места, приносят владельцам дополнительную выгоду, так как их окружение становится привлекательнее и для персонала и для посетителей. Иными словами, то, что считается полезным, верным для людей и для места, может иметь и весомый экономический эффект.
Рассмотрение проектной темы с точки зрения Места выявляет многообразие средовых и экономических выгод, которые совсем не очевидны, когда трактуешь ее только как потенциальное здание. Словосочетание "конторский блок" влечет за собой совершенно иные образы, чем, скажем, "лицо улицы" или "комплекс дворов и крытых пассажей". Иные места непременно потеряют больше, чем приобретут при строительстве определенного типа зданий, как бы хорошо те ни были спроектированы. При "осознании места" такие ситуации легче обнаружить, чем при "осознании здания", однако отказ от заказа есть материальная жертва, тем более значительная, чем большее проектное ателье необходимо поддерживать. Неизбежным следствием компромисса оказывается необходимость делать нечто, в смысл чего невозможно поверить.
Моя первая, естественная реакция на многие проектные предложения сводится к тому, что это место лучше было бы вообще оставить в покое. Однако почти повсюду очарование места было сформировано деятельностью людей. Этот процесс облагораживания места можно продолжить, но только в том единственном случае, когда новое удается включить в тот естественный процесс, в ходе которого места рождаются растут и изменяются. Фундаментальными оказываются простые вопросы: опирается ли проектное предложение на внутреннюю потребность Места, сомасштабно ли оно ему, имеет ли оно в себе тему, которая скорее улучшит место, чем оскорбит его?
Миллионы людей живут в городах, и во множестве стран гораздо больше людей в крупных и очень крупных городах, чем в городках или в деревне. Одни любят большой город, другие живут в нем, ненавидя его всем сердцем. Все аспекты бытия - стрессы, утомление от работы, культурные ценности и стимулы - все это приносится в дом, где живут люди, подобно тому как отравление на промышленном производстве вписывается в дополнительную оплату в составе накладных расходов. У дома есть функция обновления, и чем выше уровень стресса и потери равновесия, которые несут домой, тем острее потребность в том, чтобы дом был местом оздоровления.
Дом, способный излечивать, снимать стресс, нуждается в особых характеристиках. Верная пропорция приватности - одна из них. Традиция палисадников, дворов, выделенность подвальных эгажей или поднятый цоколь дает такого рода полуприватность. Короткие лестницы или мостики через широкий приямок вокруг дома создавали важное ощущение пересечения порога, которое можно воспроизводить и там, где доступность для инвалидных колясок привнесла новую норму: используя естественный уклон участка, заглубляя двери, устраивая цветники перед окнами. Подлинный портал в виде темного и низкого туннеля, выводящего на свет с обоих концов, имеет все признаки и порогового перехода от внешнего мира к интерьеру и первой ступени важного ритуала. Защитное чрево спальной комнаты не менее важно - можно ли рождаться утром наново в чем-то, вроде спичечного коробка?
В некоторых культурах существует долгая серия "буферных" пороговых переживаний на пути от шумного, имперсонального и общественного к спокойному приватному убежищу: квартал, улочка, двор, лестница, дом. В Англии таких ступеней меньше, но во всяком случае больше, чем опыт пребывания в автоприцепе посреди города, когда от внешнего пространство к внутреннему нет и одного шага. Выжить в таких условиях можно, но способность к обновлению сведена до минимума. Разумеется, в сельской местности проблема не столь остра. Пространство, в котором осуществимо обновления "я" не может быть загромождено, хотя комнатам совсем не обязательно быть большими, чтобы быть просторными.
Мне недавно довелось ночевать в гладкой коробчатой спальной комнате, по площади в два раза большей, чем моя собственная, но в два раза менее просторной. Решение плана, меблировка и свет, форма и пространственная фокусировка окна, оформленность самого пространственного объема и фактуры, цвет и живая зелень способны превратить небольшую комнату в в просторное царство покоя, а большую - в заставленную и даже гнетущую или ненужным образом деловую. В городской среде дому приходится выйти навстречу более конфликтным требованиям и ограничениям, чем где бы то ни было. Есть потребность в большей при ватности, но вместе с тем и в более просторных, успокаивающих, почти сонных пейзажах; нужда в большой освещенности, но не ценой потери защитных свойств; нужда в большем объеме внутреннего и внешнего, но приватного пространства, что почти невозможно ввиду стоимости земли; потребность в тишине и свежести прохладного воздуха, тогда как повсюду царит шум.
Между домом и внешним миром лежит "своя территория". Пригороды именно тем и привлекают семейства с маленькими детьми, что их улицы покойны, а плотность населения не настолько высока, чтобы нельзя было знать соседей. В них также достаточно приватного пространства в саду, чтобы отвечать принципу "обойти кругом собственный дом". Именно их уютность и, сопряженная с низкой плотностью, за счет чего трудно обеспечить доступ к общественному транспорту, вызывает у местных подростков острое чувство клаустрофобии. Им необходима "своя территория", которая была бы разнообразна по плотности и насыщенности действием и полна жизни дольше, чем длится время покоя.
Известно, что если на одной ограниченной территории оказывается слишком много животных, среди них возникают болезни и нарушения нормального поведения. Однако исследования, в которых предпринимались попытки связать подобные результаты с человеческими сообществами, уткнулись в сложность социальной жизни. В различных культурах по-разному определяются теснота, качество воздуха, благоприятная погода или звуковой фон, так что данные не уложишь на одной шкале. Тем не менее существует явное согласие относительно того, что стресс прямо пропорционален тесноте. Возможно это и так, но попытки сократить стрессовые нагрузки путем снижения плотности городской застройки привели (Калифорния - крайний случай) к ситуации, когда необходимые в этой ситуации дороги и паркинги вызывают более высокие уровни и шума и загрязнения воздуха и более высокие показатели числа машин на тысячу жителей, чем если бы придерживаться обычной городской плотности.
Для районной планировки и градостроителей в этом таится урок масштабности и децентрализации; на более низком уровне масштаба проблема лежит в том, как увеличить преимущества совместного проживания множества людей, сведя одновременно к минимуму побочные отрицательные явления. Плотность можно представить как фактор трущобности или фактор стресса или только как меру того, сколько людей можно упаковать на единицу площади. Если однако смотреть на величины плотности как на своего рода контурную карту активности людей (со всем сопутствующим шумом, дополнительным движением машин, нехваткой пространства и солнечного света, потребностью в мощении, магазинами, обслуживанием, общественным транспортом), можно получить картину того, как функция, психический климат и плотность соотносятся между собой.
Эффекты от жилой застройки, подобно коммерческой деловой застройке, распространяются далеко за ее черту. Как бы ни была высока степень вовлеченности индивидов в проектирование их жилищ и примыкающих к ним общественных пространств, среда вне пределов этих охраняемых, нередко замкнутых анклавов, формируется под влиянием совсем иных факторов. Очень часто это вопросы получения максимальной прибыли, и если такие факторы доминируют, они могут полностью извратить дух города. Если же их можно уравновесить средой, сформированной потребностями скорее души, чем жаждой обладания, есть еще надежда, что цивилизация совладает со своей собственной финансово-ориентированной тенью.
Мне еще не приходилось попасть в город, где районы старой жилой застройки не были бы уничтожены и замещены новым строительством - по соображениям прибыли или по соображениям гуманистического порядка. Опыт научил уже нас, сколь разрушительным оказался этот подход для чувства соседства и чувства общности, и что физические проблемы трущоб, вроде сырости и плесени или быстрого разрушения конструкций могут вполне вернуться обратно в результате несовпадения структуры застройки жизненному стилю обитателей.
Чугунная "баба" разрушает не одни только здания, но и сеть межперсональных связей, памяти и мыслей, которые образуют дух сообщества, дух места наравне со всем тем, что наросло там за долгий промежуток времени. К счастью, эпоха градостроительной реконструкции путем разрушений, вроде бы, осталась позади, но достаточно и других путей, чтобы узкоэгоистические интересы могли угрожать существованию Мест.
Каждый четыре года какой-то из крупных городов выигрывает право принять у себя Олимпийские игры. Город обретает новый престиж, в него вливается поток средств, и вместе с тем – лихорадка разрушения, строительства, сооружения дорог и паркингов. Себестоимость краткосрочных экономических выгод оставляет по себе долгую память, отпечатанную на целом регионе. Подобный процесс в миниатюре воспроизводится постоянно: чем больше денег вовлечено в коммерческие проекты, тем выше степень разрушений.
Англия потерпела такого рода урон в 60-е годы, когда даже в малых городах их рыночные площади были успешно превращены в паркинги. Это случилось задолго до того, как моторизованный шопинг перевернул все кругом, сосредоточив торговлю вдоль автострады вместе того, чтобы, как раньше, концентрировать его там, где оканчивались все пути – в центре города. Эта схема развития осуществилась не только ценой потери характерности, но часто ценой полной потери Места. Во множестве случаев места, что были средоточием общественного духа, превратились в одни лишь названия на карте. Одни из них были уничтожены давлением транспорта, из-за которого то, что служило ядром существования торговых улиц, обернулось барьером, границей. Жизнь замирает у этой границы по мере того, как та придвигается из-за того, что улицы становятся шире, а объем всевозможных отбросов нарастает.
Другие места были уничтожены физически, превратившись всего лишь в площадки для нового строительства - как правило с наилучшими намерениями. Третьи словно съежились в тени новой застройки, новых функций, под напором новых потребителей, в связи с чем их характер и собственные центры оказываются измене/- ны до не узнавания.
Городская среда 1 -
Можно ли возродить эти места, столь богатые историей, сохранившейся в людской памяти? Как вернуть им качество живого магнетизма, качества места, которым можно восхищаться, которое можно любить и о котором можно заботиться?
Прежде всего, они должны вновь стать местом, которое приглашает войти, не ограничиваясь скользящим взглядом на пути вдоль них. Так или иначе, это означает решение проблем давления со стороны транзитного транспорта, в частности путем его замедления или переводы его на существующие внешние "границы". Мне довелось жить рядом с маленьким приморским городком. В течение ряда лет дорога, ведущая к нему, превратилась из извилисто-сонной в четырехполосную магистраль, прорезанную сквозь ландшафт.
При этом магистраль все так же вела в плотно застроенный городок с минимумом места для парковки машин, стоящий на мысу, далеко выступающем в море! Строительство дорог чрезвычайно дорого, а паркинги уничтожают города, и я нередко думал, насколько дешевле было бы создать паркинги вне города, среди полей (приток людей ощущается лишь в летние месяцы, да и то в случае очень хорошей погоды), организовав бесплатную автобусную связь с городом.
Иные из транспортных проблем можно разрешить за счет внимательного вдумывания в то, как путешествуют люди, путем субсидий для общественного сообщения, но, при всей попытках такого рода, от проблем транспорта не уйти. Нередко место вынуждено повернуться спиной к транспорту столь решительно, чтобы исключить контакт с его шумом, выхлопными газами, его скоростью и связанной с ней опасностью. Служащие этой цели стены или заглубления много выигрывают при использовании поверхности, поглощающей звук, акустически продуманного сечения, зелени. Не всегода, однако, разумно отворачиваться от внешнего мира, даже от тех, кто всего лишь проскакивает мимо. Там, где движение замедляется, где есть легкий переход, наилучшее место для того, чтобы не только технологически "проколоть" защитный барьер, но и дать возможность видеть сквозь него.
Люди не застывают на улице как истуканы, они всегда чем-то заняты, перемещаясь с места на место. Всегда нужен какой-то повод, чтобы сделать остановку. Отнюдь не достаточно предложить людям нужные формы обслуживания - важно, как они размещены, как предъявляют себя и какова общая атмосфера места. Именно она предопределит, будет ли такое место своего рода центром тяжести для окрестной территории или всего лишь зоной торговли, развлечений, бизнеса или предприятий.
Жизнь ускоряет темп. Достаточно заглянуть в старый роман, чтобы заметить, насколько более быстрым шагом мы привыкли уже передвигаться. Особенностью такого ускорения, будь то за рулем автомобиля, за работой или в повседневной жизни, является то, что мы его не замечаем. Стимулы наращиваются до тех пор, пока не преодолен предел, за которым начинается стресс. Некоторые считают, что число психиатров в Нью Йорке прямо пропорционально ускоренное ритма жизни - ускоренности, которую сразу же замечают приезжие хотя бы по темпу ходьбы по улицам.
Многим необходимы каникулы в местах с замедленным движением, чтобы просто придти в себя, и все мы выигрываем, когда какое-то место приглашает сделать передышку. Разработка мест, которые четко отличающихся от маршрутов, не только придает городу внешнюю привлекательность, но и имеет принципиальное значение для здоровья его обитателей. Вечерний выход в город с его многообразием впечатлений, начиная с интенсивности рекламы (при всей ее вредоносности), нагромождения масштабов, скорости транспорта, характеристик пространства и т.п. стирает обычно способность ясно различить границы протяженности мест. Однако большие города были и до некоторой степени и сейчас остаются собранными из маленьких мест. Открытость к общению, опирающаяся на встречу с теми же людьми в различных обстоятельствах, гораздо легче дается в небольших соседских сообществах, чем в излишне крупных.
Чувство места и его опознаваемость в большей степени зависят от характера, цветности, масштаба и особенностей формы пространства, чем от формы и стилевых характеристик зданий. При анализе чернобелых фотографий, снятых в случайные моменты времени в разном направлении с той же точки, выявляется сразу, как много стилистических вариаций содержится в зоне, которая на первый взгляд кажется однородной. Материал, конструктивные принципы и характеристики пространства значительно более устойчивы, так что речь об истинно визуальных характеристиках.
Тем не менее, при всей важности последних, опознаваемость места не сводится к ним: дело в человеческой активности, а та вполне поддается измерению. Есть и очевидные центры притяжения и перепады у тех или иных порогов. Порог подчеркивает переход из одного места в другое, членит большую зону, придавая ей характер мозаичной картины из малых мест.
Порогом может служить резкая смена характера застройки, вроде двухэтажных домов, открывающихся сразу за углом квартала пятиэтажных зданий, смена темпа жизни улицы или даже ворота в физическом смысле слова. Если, при движении пешком, ощущаешь заметное сужение улицы, сопровождаемое сменой фактур, света, форм использования первых этажей, архитектурного масштаба, возникает безошибочное понимание того, что мы переходим в другое место. Ту же роль играют арочный коридор, туннель, лестница или ворота.
Огороженные участки с воротами появились теперь в Америке, и их целью является не допустить случайных прохожих внутрь. В Англии проявилась тенденция перекрывать сквозные пешеходные маршруты - прохожий может оказаться грабителем! Но когда я в незнакомом городе, мне совсем не хочется ощущать себя бродягой, которого все отталкивают: мне хочется испытать разнообразие мест и свободно идти туда, где интереснее.
И преступность и частная собственность, питая друг друга, склонны разрастаться. Есть две школы архитектурной трактовки средств сокращения условий для правонарушений. Согласно одной, главное заключается в усилении частного характера места, так что всякое место охраняется его частным владельцем. Другая склоняется к развитию общественной жизни, так чтобы места всегда оказывались полны жизни и никогда не ощущались пустынными. Каждая из этих доктрин влечет за собой и социальные и политические следствия.
Лично я не сомневаюсь в том, что сегодняшнее акцентированное внимание к первой школе способно – по крайней мере в локальном масштабе - сокращать число преступлений против личности. Однако самый акцент на частный характер собственности питает известный навык похищать все, что только можно безнаказанно похитить. Для общества в целом это означает подрыв веры в ценности цивилизованности и может быть в конечном счете неэффективным. В конце концов, именно в наиболее частнособственнической стране мира стало опаснее, чем где бы то ни было, выходить на улицу. Если припомнить Штейнеровское наблюдение относительно связи между эстетическим и нравственным развитием, то нельзя не видеть, что публичные места должны всегда быть местами с распознаваемой привлекательностью, с приязненными жизни пространственными, архитектурными и чувственными качествами, напитанными "красками" человеческой жизни – одухотворенными местами. Всякий раз, когда происходит реконструкция места, есть тенденция его "оккупации очередной волной "среднего класса". Самый успех средовых реконструкций несет в себе риск провала в общественной сфере из-за проблемы различной покупательной способности. Городские кварталы испытывают на себе тот же тип давления, что превращает деревушки Уэльса в летние дома для англичан, пустующие большую часть года и безразличные к жизни местных обществ.
До тех пор, пока успех предприятия можно превратить в финансовую ценность, этот риск остается. Там, где реконструкцию удается совместить с соответствующей структурой найма жилищ, с высоким налогом на превышение новой продажной цены по отношению к исходной и т.п. или там, где реконструкция изначально имеет специфику привязанности к данному сообществу, есть шанс снизить уровень "среднеклассовости" результата. Территории, проект которых ориентирован на сети местных контактов, центром которых являются места работы, пабы, разнообразие услуг и места для игры детей на улице, да еще с ограниченной возможностью для парковки автомобилей жителей, более придутся по вкусу людям, которые привыкли к такого рода социальному рисунку, чем тем, чья работа, формы развлечений и социальные связи не имеют локальной окраски.
Независимо от того, в какой мере мы озабочены прибылью, которая может быть из него извлечена, качество среды переплетено с системой экономических причин и следствий. Существует взгляд, будто инвестиции в доходные формы деятельности способны запустить в ход спираль средовой реконструкции. Зонам упадка нужен новый имидж, чтобы привлечь туда нужных людей и чтобы мяч покатился. Эти зоны нуждаются в средовой реконструкции, чтобы стимулировать экономическое выздоровление, которое в свою очередь действительно сможет улучшить качества среды. Но что это за тип реконструкции, и кто при ней будет вытолкнут прочь?
Я несколько иначе смотрю на вещи. Омерзительные места имеют свойство деморализации людей и и усиливать зависимость от всего, что можно купить. Люди оказываются все более зависимы от денег, а их скорее всего не хватает. Человечные места не свободны от этого рода проблем, но они сами по себе поддерживает значительно большую сопротивляемость людей, высокую степень самоуважения, которое само является опорным основанием для воли к действию. Если улучшение качества ведет к экономическим эффектам, то это происходит в меньшей степени от того, что люди зарабатывают на своем искусстве, чем от того, что мы имеем дело с симптомом более высокого социального здоровья места.
