Архитектура покоя -
Излечение представляет собой процесс, который может статься только внутри нас самих, но вещи вне нас могут его инициировать, поддержать и усилить. Поэтому не бессмысленно говорить о лечащей среде и лечащих свойствах окружения. Из всех излечивающих сил в доставшемся нам от Бога мире, может быть, важнейшим служит тишина. Мы обсуждали, мы наблюдали много раз жизнетворные эффекты процессов, действий, качеств ма ериала, но тишина не процесс, не действие и не вещь. Это тишина и только.
Но что такое тишина? Разве это полное отсутствие звука? Где в мире можно столкнуться с отсутствием звука, чтобы не было ни шелеста ветра в траве, ни звука растрескивающегося камня, ни всплеска воды? Звук значит жизнь, и в тихих местах сам слух обостряется, чтобы слышать ее. Мы даже начинаем слышать шумы в собственном теле. Есть огромное различие между телом в расслабленности отдыха и мертвым телом. Мертвое животное совсем иначе выглядит на природе, чем прилегшее отдохнуть: ветер иначе играет с его шерстью. Есть молчание смерти. Чтобы испытать на себе буквальное молчание, необходимо запереться в звукопоглощающей камере - это очень странное ощущение.
Эксперименты по подавлению всех чувств показали, что если внешние раздражители полностью отсутствуют, все жизненные процессы оказываются в таком критическом состоянии, что возникает угроза для жизни. Полное молчание не поддер живает жизнь, а подавляет ее. Является ли тишина отсутствием шумов? Самые шумы непросто определять словами, и мы уподобляем их то ли жужжанию насекомых в летний полдень, то ли плеску волн о камни, шуму ветра в кронах или свисту ветра над снежной гладью. Но вокруг нас великое множество разных шумов. Обычный дом наполнен оборудованием, производящим шумы: холодильники и морозильники, системы отопления и насосы, тиканье электрических часов и прочее и прочее - все это мертвые механические звуки в отличие от звуков жизни, вроде речи, музыки, треска поленьев в камине, ветра в печной трубе, ударов дождевых капель по стеклу. В городе, стоит выйти за дверь, и мы окунаемся в шумовой фон, от которого нельзя уйти. Но даже и в деревне нужно отойти неведомо как далеко, чтобы не услышать радио или проигрыватель, машину на шоссе или бензопилу, электродоильный агрегат или самолет.
Стоит вслушаться и где-то по соседству почти все время обнаружится источник механического шума. В наше время тишина, то есть освобождение от механических шумов, стало вымирающим видом, во многих местах исчезнувшим полностью. Мы живем в шумном мире, и шум воздействует на нас независимо от того, обращаем мы на него внимание или нет. Давно уже установлены физические эффекты, вроде утомляемости и души и тела, при уровнях шума выше 65 децибел. Это типичный для города постоянный шумовой фон. Шум у края тротуара главных улиц, как правило около 75 децибел, воспринимается в два раза болезненнее, а на автомагистралях при средних 83 децибел эффект еще раз удваивается.
Шум на улице может достигать и 90 децибел, что уже чревато приступами сердечной недостаточности. Даже и гораздо более слабые шумы, вроде фонового эффекта вентиляции, затрудняют сон, сказываются на пищеварении и мыслительных способностях. Мы легко привыкаем к невысоким уровням шума и напрочь перестаем их замечать. Однако то, что они все же сказываются напряженностью, легко доказывается тем чувством облегчения, которое мы испытываем, как только эти шумы прекращаются. Шумы, иными словами, вредны для здоровья, и они уже признаны одним из прямых форм загрязнения среды обитания. Есть вполне устоявшаяся технология шумозащитного проектирования.
Расстояние, барьеры (стены, откосы, здания), звукопоглощение (в частности зеленью, которая служит одновременно и дымовым фильтром), расчленение на зоны большей или меньшей допустимости и маскировка (шелестом листвы, движением водного потока и иными звуками жизни) - все это может приглушать внешний фоновый шум. Там, где интенсивное движение, в особенности скоростное, служит источником шума, нередко несколько помогает чисто визуальная его блокировка. Напротив, временные шумовые нагрузки, вроде той, что связана с проходящими поездами, становятся в меньшей степени шоком, если можно и слышать и видеть их приближение.
Шум от живого источника, каким является например школьная игровая площадка, раздражает меньше, если можно при этом видеть, что там происходит. Когда источники шума и газовых выхлопов совмещены, что случается чаще всего, окна, глядящие в эту сторону, можно герметизировать (сдвоить остекление, обложить звукопоглощающим материалом). Интерьерные шумы можно уменьшать с помощью звукопоглощающих материалов, работы с формой помещений и контролем над шумом в местах его порождения. Конечно, относительно борьбы с шумом можно сказать гораздо больше, чем упомянуто выше, но как бы ни были наши действия целенаправленны и тщательны, нет надежды достичь тишины. Да, утроив остекление и покрыв стены, полы и потолки звукопоглощающим материалом, мы можем создать акустически мертвое пространство, но это не тождественно тишине. Но именно к тишине следует обеспечить доступ, потому что если шум приводит к стрессу, то тишина лечит. Куда податься в этом мире, чтобы отыскать нужный вид тишины и во сколько дополнительного шума это обойдется тем, кто может себе позволить такого рода поиск? Одно из мест – укрыться внутри самого себя, и немало таких, кто ищет внутренней тишины через медитацию, хотя это отнюдь не просто - удержать в повиновении собственные внутренние шумы.
Но если мы стремимся проектировать лечащее окружение, необходимо придать ему качества священной ти шины, которая была бы доступна каждому - не путешественникам и йогам только, но в особенности всем тем, у кого нет средств для того или для другого. Хотя мы и не умеем дать тишине строгое научное определение, распознать ее способен всякий. Легкие, неназойливые, полные жизни священные звуки дают нам внутренний покой: это вечные звуки дуновения воздуха, покойной бесконечности воды, но уж во всяком случае не звуки момента, даже если те и успокаивают на миг. Коровы, жующие свою жвачку, гудящие рядом шмели – эти звуки успокаивают, почти усыпляют, но в них нет вечного начала. Тишина, покой и ощущение вечного нерасторжимо связаны друг с другом.
Еще труднее определить в словах тихую архитектуру, но она так же легко опознается. Бывает архитектура мертвой тишины и архитектура тишины живой. Чтобы возникала живая архитектура тишины, необходимо понимать сущностные свойства живой тиши: мягкая, ненавязчивая, спокойная, вечная, животворная и потому священная. Для достижения чувства покоя необходима уравновешенность. Это обычно означает наличие центра и оси. Симметрия очень жестка, а жесткость враждебна живому. Равновесие полно жизни и его стороны словно обмениваются дыханием. Помещения могут быть и очень маленькими - так, монашеские кельи редко были чем-то большим, чем пространство, где моно стоять и лежать. Чем меньше помещение, тем более скромным, простым, аскетичным и спокойным оно может быть - всякая меблировка становится здесь вторжением. Таково помещение, предназначенное для одной определенной цели, но вовсе не для того, чтобы быть тихим местом в самой гуще повседневной жизни. Если пропорции, фактуры, свет и иные качества маленькой комнаты не оказываются точно такими, как нужно, она немедленно обращается в ловушку. Комната побольше в этом случае терпимее, однако стоит начать в ней двигаться, и ее молчание начинает отзываться пустотой.
Слишком обширное пространство может внушать трепет. Человеческое существо тогда становится слишком беззащитным перед мощью архитектурного масштаба. Те из церквей, что служат местом тишины (таких не столь уж много, потому что большинство строились для внушения трепета), отнюдь не относятся к числу крупных, и их размеры сокращены за счет многоэтажное построения деталей. Строение облика романских соборов прочно привязывает их к земле. Представьте себе такой собор оштукатуренным и ровно покрашенным - в своей простоте их размерность оказалась бы чрезмерной, и уж во всяком случае о тишине внутри не могло бы быть и речи.
Пропорции предопределяют успокоенность места или его устремленность в каком-то направлении вместе с ощущениями, которые порождаются такой направленностью.
Трепет, ожидание или успокоение можно вызвать акцентировкой движения ввысь, вперед или рассредоточением его окрест. Уравновешенность пропорций отображает равновешенность строения человеческого тела и внутреннее равновесие в душе. Излишне вытянутые пропорции, будь то вверх, вширь или вглубь, подобны чрезмерно кцентированным линиям или чрезмерной сфокусированности пространств. в них есть опасность излишнего напора. Мне важно оставить за пользователем свободу действий и отношения.
Поэтому я всегда забочусь о том, чтобы не акцентировать что бы то ни было слишком сильно. Для создания тишины я стремлюсь скорее несколько "не доиграть" архитектуру, чтобы она не навязывала себя чрезмерно. Это требует некоторой простоты. Простота, которую обожествляли в период бури и натиска "современной архитектуры", многим не архитекторам кажется обычно скучной. Но одним зданиям простота вредит, другим она полезна, а для мест тишины она просто необходима, но как достичь почтенной простоты без того, чтобы не творить скуку?
Я подхожу к теме простоты следующим образом: можно войти в пространство по оси, пространство может быть центрировано вдоль оси, но нужны незначительные вариации между левым и правым, легкая неопределенность формы и в особенности живость линий могут внести необходимый оттенок. Так работают легкая выпуклость стены у основания, оттенок криволинейности в прямых и напротив сила прямых в характере кривых линий. Именно такова природа почти прямых линий волокон дерева, даже если мелкие перепады оттенка частично закамуфлированы пятнами или прозрачной покраской. Оттенок живости усиливается светом: где расположены окна, какова их форма, как умерен свет (за счет отражений от вертикального обрамления или благодаря фильтрации через крону деревьев) – все это усиливает взаимную игру между прямым солнечным светом, светом неба и светом, отраженным от поверхностей, и вместе является ключом к настроению помещений.
Свету нужна фактура, на которой он может сыграть свою партию. Естественно, что я стремлюсь получить живую, хотя и не навязчивую, деликатную фактуру. Для этого хорошо годится обычная штукатурная смесь для работы вручную (9 частей грубого песка, 2 части извести, 1 часть цемента, смесь наносится мастерком со скругленным носком, чтобы получить легкие колебания фактуры, но без следа инструмента; финальная отделка - когда слой начинает отвердевать примерно через час - производится рукой в рукавице).
Это придает деликатность, жизненную силу, смягченные переходы на относительно ровной поверхности - поскольку штукатур в этом случае непременно вовлекается в художественную игру, комната насыщается жизнью. Это, разумеется, не единственный материал для работы и не везде он применим, но там, где ему место, это один из моих фаворитов. Он требует больше чуткости, чем мастерства и при работе по кладке из крупноформатного кирпича у такого раствора есть добавочное достоинство: он недорог и прекрасно приспособлен для самостроя или работы добровольцев. Мне приходилось бывать в очень простых с пространственной точки зрения помещениях, фактура поверхностей которых напрочь лишена жизни. Гладко оштукатуренные, гладко окрашенные комнаты, где даже дерево бывает окрашено до блеска. Находиться в таких комнатах одному и в покое почти то же, что оказаться в тюрьме. В таком помещении вам просто необходим телевизор, радио или проигрыватель в качестве компаньона, чтобы как-то заполнить пустоту пространства, заронить в него жизнь. Я стремлюсь создавать помещения, в которых такого рода подпорки не нужны, комнаты, которые оживают от света солнца и пламени свечи, от пения птиц за окном, от неяркого рассвета и тишины.
Комнатам без фактуры нужны обои или цветные плакаты, чтобы придать им характер - изобразить фальшивую индивидуальность на тонкой поверхностной пленке. Я использую цвет в других целях, настолько в других, что когда клиент говорит: "У меня есть эти вот занавески, и я хочу, чтобы им соответство вал колорит интерьера , я в некоторой растерянности. Мне цвет нужен, чтобы создать настроение. Тем не менее, чаще всего, ради ощущения тишины, я пользуюсь белым. Белый - не без оснований - имеет скверную репутацию. Это цвет, которым пользуются, когда ничего лучшего не могут придумать. Но это тот цвет, который я использую тогда, когда не хочу ничего придумывать, когда мне нужна тишина.
Многие думают, что белый это вообще не цвет, но их столько, оттенков белого - достаточно вспомнить различия между цветом побелки, эмульсионной покраской и эмалью! Белый – прародитель всех цветов спектра и потому в нем содержатся все оттенки и все настроения. Белый может быть спокойным, жизнерадостным, веселым, но также и вневременным, тогда как синий может быть только спокойным при риске, что он окажется холодным и грустным; оранжевый может быть полным энергии и приветливым, но всегда есть риск, что он будет слишком силен, способным разрушить; желтый может быть радостным, но есть риск чрезмерной его активности. Я нигде не видел более вечных качеств, чем в картинах Вермеера, но коричневый несет с собой риск излишней тяжеловесности, темноты и гнетущей замкнутости. И все же там, где само помещение или оконный проем строго прямоугольны с гладкой поверхностью и резкими гранями, я ни в коем случае не применю белого - он только усилил бы тяжесть целого. В таком помещении белый усилил бы всякий шум.
Кстати, как показали исследования соотношения колорита и восприятия звука (Кеннет Байес и др.), звук в белых помещениях действительно кажется громче, чем в любых других. Поэтому тоже, когда мы используем белый, требуется особенное внимание к свойствам формы, фактуры и света, иначе можно получить больше шума, чем хочется. В принципе известно, что самым спокойным цветом для отделки комнат является глубокий пурпур. В древности этим цветом не имел права пользоваться никто, и даже его использование в одежде было ограничено жесткими правилами. Пожалуй, и сегодня, хотя мы и утратили былую чувствительность к "естеству" цвета, этот цвет вряд ли приемлем для повседневного пользования, так что пурпурный цвет кухни был бы явно неуместен. Известно, что красный может привнести тепло, стимул, страсть и даже агрессивность. Желтый способен внести свет в темное помещение, жизнерадостность, веселье. Зеленый успокаивает и освежает - недаром это цвет врачебных халатов и актерских уборных. Я' использую определенный цвет, когда стремлюсь прежде всего подчеркнуть определенное настроение. Комната для медитации, о которой шла речь выше, должна быть покрыта слоями лессировки, чтобы получить окраску в пурпур с голубоватым отливом.
В терапии было доказано, что окрашенный свет эффективнее, чем кроющие пигменты. Цветные стекла кажутся на месте только в особых условиях (церкви), но окрашенность цвета достижима через контролируемое отражение. Непрозрачные окрашенные поверхности сильны и склонны подавлять собой все, тогда как прозрачные слои краски имеют перед ними явное преимущество.
Кирпич, керамическая плитка и дерево с богатым рисунком волокон привносят с собой теплоту. Мы как-то проектировали театр, интерьер которого должен был быть окрашен серым, но не тупым плоским серым, а взаимным просвечиванием тонких слоев красного, синего и зеленого - это должно быть фокусирующее внимание на сцену, лишенное назойливости место, но уж во всяком случае не обитель тишины. Я также стремлюсь к тому, чтобы места тишины и покоя не имели лишних деталей. Эти помещения в некотором смысле должны быть вне какого-то определенного настроения. Когда круглая капелла для медитации (см. стр.73) была уже близка к завершению, обнаженные, радиально расходящиеся от центра стропильные арки выглядели столь привлекательно, что многие хотели оставить их в таком виде.
Однако я ощущал, что ими создавалась теплая и уютная атмосфера с подчеркнутостью архитектурного решения, что, быть может, было бы хорошо для жилого помещения, но никак не для капеллы – молчаливого ядра для обновления душевных сил в центре отдыха. Я предложил снять потолок, если новый облик помещения покажется хуже, - к счастью, этого не пришлось делать. Материал точно так же может быть слишком характерным, брать на себя слишком много, как и цвет. Различие в том, что те или иные материалы могут столь явно подходить определенному месту, что использовать другие непрактично или нецелесообразно. В ряде стран кирпич, камень или дерево не оставляют иного выбора, и мне доводилось переживать чувство священности места, выполненного в любом из этих материалов. Обычно разных материалов не должно быть много в одном месте. Мне, как правило, довольно трех: стены и потолки в одной отделке плавно переходят друг в друга и объединены единством цвета; деревянные двери о оконные рамы, некрашенные, но, возможно, тронутые "морилкой" или лессировочным тоном; полы с привлекательной фактурой, цвет которых отепляет отраженный свет - доска, кирпич, керамическая плитка или ковер. Единство материала и цвета обладает свойством успокаивать, потому в них должно быть достаточно энергии, иначе все место может незаметно соскользнуть в вялость и безжизненность. Чтобы избежать безжизненности, пространства, очертания, формы нуждаются в толике внутреннего движения.
Статичность прямого угла лишена энергии. Эффектные динамичные формы или "жесты" формы чрезмерно сильны. Чтобы обладать и движением и стабильностью, жест должен отвечать жесту в гармоническом собеседовании. Тогда нет прямого повтора, а есть разрешение напряжения в том, что сказанное другим преображается таким образом, чтобы получалось именно то, что нужно для этой местности, этого соседства, материала и функции. Гармония покоя является продуктом спокойно текущего диалога.
Возможно, важнейшим свойством рукотворных вещей является их вневременность. Картина может быть вневременной и здание тоже. Очевидно, что в картине следует избегать чего-либо, что находит свое разрешение во времени за пределами данного момента, чтобы не уподобиться удару футболиста по мячу. То же и со зданием. Для этого мало придать ему свойства, которые были бы одновременно и традиционными и современными. Это также требует разрешения всех усилий внутренних скульптурных сил - жеста, тяжести, конструктивного или только визуального напряжения. Мертвые вещи стабильны и неподвижны, потому что время оставило их позади, но вечное живет в каждом моменте бытия.
Упражнения по выработке вневременного отношения помогают. Я, скажем, люблю писать уравновешенные, полностью лишенные драматизма пейзажи, купающиеся в мирном свете - разумеется, по воображению, не с натуры, стараясь уловить то, что в них вечно, а не преходяще. Я уже говорил об уравновешенности, задачей которой является ощущение стабильности и стойкости но без часто сопутствующей им жесткости. Здания, принадлежащие месту, прочно укорененные в земле, можно поднять до требований вневременное и даже вечности.
Здания, лишенные этого, безнадежны, хотя посадка растительности на стыке земли и стены или растения, вьющиеся по стенам, несколько облегчают ситуацию. Сколько я себя помню, меня всегда занимало зрелище того, как камень выступает, растет из земли. Иногда это ушедшие в землю наполовину валуны, иногда это самые кости земли, торчащие над ее поверхностью. Иные холмы и горы суть сама поверхность земли, выдавившаяся наружу сквозь растительность или покрытая ею и теперь залегшая на отдых. Именно в этих местах горы прочнее всего укоренены, и, теряя в драматизме экспрессии, обретают наибольшую близость вечности.
Ландшафт, в котором и с которым я рос, сильнее, чем что-либо другое, обострил мое тяготение к вневременному. Другим, в другом окружении, могло повезти меньше. Это значает, что мы должны стремиться создать такого рода чувство в зданиях, которые мы проектируем, для тех, кто в них будет жить. Для проектировщика это означает разработку внутреннего чувства путем наблюдений, упражнений и внутренней сосредоточенности. Чтобы быть вневременным, нечто должно восприниматься как неизбежное, необходимое здесь - так, чтобы нельзя было вообразить место иным, чем оно предстает перед нами. Здание должно быть расположено на участке неизбежным образом, а это не всегда легко. Иногда участок буквально взывает к чему-то определенному, но иногда он молчит. Самый трудный участок в моей жизни был плоским, бесцветным - только редкие автоприцепы бывали на нем раньше: ничего, из чего можно растить, ничего такого, что играло бы роль пределов, между которыми можно вырастить Место, ничего, к чему модно отнестись, привязаться. Но все же это редкость. Обычно вслушивание в Место постепенно вызывает крепнущую уверенность: это сооружение должно быть здесь.
Здания не существуют изолированно. Проектируя их, мы не можем не озаботиться полнотой процесса вхождения внутрь. В экстерьере мы можем выработать прогрессию восприятия, чтобы усилить неизбежность, необходимость здания, к которому идем. В интерьере мы проносим это подготавливающее переживание дальше и несем его до тех пор, пока не достигнем места, где естественно остановиться, - святилище для отдохновения. Мы можем усилить это переживание, придавая физический характер всякому порогу, где происходит смена настроения, модальности, - используя более темные, низкие и узкие переходы, клуатры, дорожки, закрытые сверху сводом древесных крон, ведущие к порталу - некой солидной двери с тяжелой ручкой, открывая которую испытываешь чувство открывания. Тогда уже, сделав ощутимый шаг внутрь, можно перейти в другое место, место остановки движения, спокойное, защищенное, охватывающее собой. Стеклянный ящик не может быть местом, где есть внутренний покой в тиши: у него иная функция – промыть человеческое существо изнутри, влив в него силы ландшафта. В более плотной среде человек не может не ощутить себя до некоторой степени предметом в витрине: покоем это не грозит. Прогрессия ощущений строится на основе того же словаря, с которым мы имеем дело дома или на работе: пороги, подчеркнутые порталами, дверьми и их ручками, места перемещения и места остановки. Знаки этого словаря можно усилить за счет осознанной их разработки. Я люблю деревянные ручки, выточенные вручную. Их действительно ощущаешь рукой, когда делаешь движения открывания или закрывания двери с осознаваемым легким усилием всего тела. Меня привлекают низкие (или широкие, чтобы создать ощущение меньшей вышины) дверные проемы с арочными или близкими к ним по форме навершиями, низкие, притемненные, сводчатые или сходные с ними по очертаниям сечения коридоры, особенно если они имеют легкие изломы в плане.
Мне нравится, когда они ведут в спокойные, оживленные светом – совсем не обязательно ярко и уж во всяком случае без чрезмерной драматургии – помещения уравновешенных пропорций. Весь этот повседневный ритуал, сопряженный с перемещениями, повторяемый тысячу раз, несет в себе оздоровляющее начало. И на рабочем месте и тем более в домах архитектура сохраняет функцию формирования условий для душевного отдохновения. Когда мы возвращаемся домой после утомительного рабочего дня, дом и вечер дома служат нашему обновлению. Если этого нет, то стресс громоздится на стресс, вслед за чем мы неизбежно ломаемся и физически и психически. Ложась в постель, мы переходим в иные миры и каждое утро рождаемся наново, но до каких пределов сон способен смывать заботы и волнения?
Мы встречаем всякий день с надеждой, иначе было бы трудно выжить. Но что же это за святая святых покоя у нас дома, когда там полно механических шумов, и как надеяться на рождение утром наново, если нас будит радио-будильник! Речь не просто о привычке - дело еще и в помещениях, которым необходим шум, чтобы мы не ощущали себя в них одиноко!
Если мы действительно хотим создавать места, где люди могли бы жить здорово, где они больше получают, чем растрачивают, скорее наращивают силы, чем теряют их, это должны быть места, где тишина - желанный гость, где она способна пронизать пространство свой силой вечного обновления. Этого не создашь за счет хорошей звукоизоляции. Речь о местах, имеющих свойствами тишины, будь то зрение, слух, осязание или обоняние. Речь не о местах, где нет шума, а о тех, где царит оздоровляющая тишина.
Архитектура покоя -
Из книги Кристофера Дейла
"Места где обитает душа"
|
